Другой Мандельштам: поэт, который родился не в то время

Поэт Мандельштам вел полунищенскую жизнь, мучился от туберкулеза, был объявлен мертвым при жизни и умер в 29 лет. Все правильно. Потому что мы не про Осипа Эмильевича. Мы про Роальда Чарльсовича (1932-1961).

Кто бы мог подумать, что в Советском Союзе в 1950-е, когда страна только начинала дышать немного свободнее, появится такой странный поэт. Странным было все – от имени-отчества до самих стихов. Казалось, они должны были появиться лет на 40 раньше, во времена «Бродячей собаки», молодости Кузмина, Георгия Иванова, Блока, Ахматовой.

В крайнем случае Роальда Мандельштама можно представить рядом с другом обэриутов Константином Вагиновым (1899-1934) или невероятно одаренным поэтом эмиграции Борисом Поплавским (1903-1935), чья нищая жизнь в чем-то рифмуется с мандельштамовской. Но не с поэтами 1950-х, не с молодыми Евтушенко, Рождественским, Вознесенским, не с фронтовиками Самойловым, Слуцким, Левитанским.

Он родился не в то время, сам это прекрасно понимал, но мимикрировать не мог и не пытался. Один из его друзей вспоминал, что на вопрос «Вы комсомольцы» Роальд однажды ответил: «Мы не имеем чести быть ими». Шуточка могла закончиться плохо, но сошла с рук.

С мучительной болезнью было сложнее. Она не отступала, и в середине 1950-х, когда Мандельштам попал в больницу, друзьям вскоре сообщили в регистратуре, что поэт умер. Потом выяснилось, что врачи настолько не сомневались в смерти Мандельштама, что заранее написали о смерти. А он выжил, встретил пораженных друзей с улыбкой: «У меня температура спала».

Впереди было еще несколько лет жизни, которые он проводил между больничными палатами и своей комнатой. 29 января 1961-го он умер от кровоизлияния.

Как и его великий однофамилец, Мандельштам был влюблен в Петербург-Ленинград. Этот город живет практически во всех его стихах, даже если и не упоминается ни в одной строчке. Странные, прихотливые, порой на грани абсурда и нелепицы, они запоминаются и не отпускают.

*

В целом мире не сыщешь белее ночей,

Мостовых не найдёшь горячей.

А в ночи безотрадней домов не найти,

Перевитых в ночные пути…

В эти чёрные окна, лишь гаснет заря,

Наливается свет фонаря.

А в пустой тишине запоздалый трамвай

Да собачий серебряный лай.

Новая Голландия

Запах камней и металла,

Острый, как волчьи клыки,

– помнишь? –

В изгибе канала

Призрак забытой руки,

– видишь? –

Деревья на крыши

Позднее золото льют.

В Новой Голландии

– слышишь? –

Карлики листья куют.

И, листопад принимая

В чаши своих площадей,

Город лежит, как Даная,

В золотоносном дожде.

* * *

Я не знал, отчего проснулся

И печаль о тебе легка,

Как над миром стеклянных улиц –

Розоватые облака.

Мысли кружатся, тают, тонут,

Так прозрачны и так умны,

Как узорная тень балкона

От летящей в окно луны.

И не надо мне лучшей жизни,

Сказки лучшей – не надо мне:

В переулке моём – булыжник,

Будто маки в полях Монэ.

* * *

Вечерами в застывших улицах

От наскучивших мыслей вдали,

Я люблю, как навстречу щурятся

Близорукие фонари.

По деревьям садов заснеженных,

По сугробам сырых дворов

Бродят тени, такие нежные,

Так похожие на воров.

Я уйду в переулки синие,

Чтобы ветер приник к виску,

В синий вечер, на крыши синие,

Я заброшу свою тоску.

Если умерло всё бескрайнее

На обломках забытых слов,

Право, лучше звонки трамвайные

Измельчавших колоколов.

* * *

Так не крадутся воры -
Звонкий ступает конь -
Это расправил город
Каменную ладонь.

Двинул гранитной грудью
И отошел ко сну...
Талая ночь. Безлюдье.
В городе ждут весну.

- Хочешь, уйдем, знакомясь,
В тысячу разных мест,
Белые копья звонниц
Сломим о край небес.

Нам ли копить тревоги,
Жить и не жить, дрожа, -
Встанем среди дороги,
Сжав черенок ножа!..

Комментарии (0)

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *